В день праздника Середины осени я получил письмо от профессора Бородкина. Он писал, что в Москве уже начинает холодать, и он скучает по теплу Шэньчжэня.
Он много раз бывал в Шэньчжэне. В сентябре прошлого года он приезжал в Музей Хэ Сяннин на ретроспективную выставку сингапурской художницы Чжан Лиин. Чжан Лиин в молодости училась в Париже, её работы сочетают импрессионистскую цветовую гамму со сдержанным восточным темпераментом. Профессору Бородкину очень понравился её стиль современных художественных поисков, соединяющий Европу и Азию.
В тот раз он также посмотрел тематическую выставку «Память гравюры». Он считает, что китайское движение новой гравюры — важная линия китайского модернистского искусства XX века. Увидев его интерес к гравюре, я сопровождал его в деревню Дафэнь, где мы посетили несколько гравюрных мастерских. Затем он с семьёй провёл несколько дней в Да Мэйша и только потом отправился из Шэньчжэня в Шаньси.
На этот раз он также прислал фотографию, сделанную в прошлом году в Да Мэйша.
На фотографии он в футболке с короткими рукавами стоит у окна гостиницы. Панорамное окно такое огромное, что похоже не на окно, а на то, будто кто-то тихо придвинул море прямо к кровати. За окном песчаный пляж изгибается мягкой дугой, мелкий песок золотится под утренним светом. Прилив, очевидно, унёс все вчерашние беспорядочные следы, и эта гладь на песке похожа на дневник, который море только что закрыло. Рано вставший спасатель протащил красно-жёлтый буй, его тень вытянулась длинной; горы тоже поблёкли до бледно-синей линии. Ещё дальше грузовое судно кажется маленьким, как детская игрушка, и уже не разберёшь, где кончается небо и начинается море.
Вероятно, вспомнив выставку гравюры, которую он видел в Шэньчжэне, профессор Бородкин написал в письме, что в Третьяковской галерее в Москве недавно также прошла выставка гравюр Николая Кузьмина. Я не очень хорошо знаю Николая Кузьмина, лишь смутно помню, что он делал иллюстрации к произведениям Пушкина, Лермонтова и других, а его иллюстрации к «Левше» Лескова особенно известны. В его гравюрах соединяется современный графический язык, юмор и сострадание.
Бородкин — профессор истории, но обладает высокой художественной культурой. В разговорах с ним часто получаешь неожиданные открытия.
Я познакомился с ним в прошлый раз, когда ездил в Россию.
В тот год Россия принимала чемпионат мира. Я с несколькими писателями поехал на церемонию открытия. Помню, атмосфера на улицах Москвы была не такой оживлённой, как мы представляли: рекламных щитов и лозунгов на улицах и переулках было мало, туристов тоже меньше, чем ожидалось. Огромная Россия — всё было невозмутимо и сдержанно, что напоминало степи, часто встречающиеся в русской литературе: бескрайние и тихие.
В России чаще видишь высокое далёкое небо, чистые реки, свободно растущие леса и луга, а также множество устремлённых в небо куполов церквей. Высотных зданий немного, но они аккуратны и упорядочены; еда небогата — картошка и говядина, но приготовлена с душой; каждый встреченный русский человек заставляет почувствовать, что в его душе скрыты богатые истории.
Когда я встретил профессора Бородкина, мы с несколькими спутниками гуляли по Александровскому саду. Парк очень большой, и постепенно все разбрелись. Я увидел пару, которая фотографировалась на свадьбу, рядом несколько студентов рисовали с натуры, на лужайке бегала группа детей. Все безмятежно наслаждались солнцем и травой.
У входа в часовню стоял русский и спокойно смотрел на ворота старого дома — непринуждённо, свободно. С помощью переводчика я подошёл поговорить с ним. Это и был профессор Бородкин, преподающий историю в обычном университете. Его тон был не горячим и не холодным; слушая, он не перебивал, казался задумчивым.
Китай ему не был чужд, и он был полон любопытства.
Мы начали разговор с той пары, которая скоро должна была пожениться. Он пришёл на их свадьбу, которая должна была состояться в три часа дня в часовне. Один из этой пары был его студентом, после выпуска пошёл работать в небольшой музей, жил просто и легко, одновременно занимался немного собственными исследованиями.
«Он всего два года как окончил университет и уже женится, разве жизнь не давит?»
Профессор, казалось, понял смысл моих слов, показал на них вдали и сказал: как они счастливы! Молодость — самое прекрасное. Русская молодёжь по-прежнему верит в любовь; всё, кроме взаимной симпатии, не имеет значения. Никто не станет при выборе любви прилагать такие темы, как квартира, достаток семьи, доход.
Услышав, что в Китае жильё недешёвое, он сказал нам, что в России нельзя спекулировать жильём, и в газетах почти нет рекламы недвижимости. Об этом переводчик даже добавил несколько пояснений, чтобы мы оба поняли.
Русская молодёжь тоже сильно меняется в мыслях; любимцы эпохи интернета не могут не поддаваться различным веяниям. Но самое достойное гордости в России — это внимание к духовной жизни. Материальное не является целью стремлений души; прекрасна любовь, и только достойная жизнь может заставить человека быть полным страсти.
Я молча слушал. Я верил, что счастливый свет на лицах той пары исходит от самой любви.
Разговаривая с профессором, я незаметно дошёл до берега реки. Те студенты, что рисовали с натуры, по-прежнему были сосредоточены. Я подошёл взглянуть и увидел, что они рисуют реку, лес и церкви — классические сюжеты, с торжественным выражением лиц. Я вспомнил картины, которые видел в Третьяковской галерее в Москве, — те пейзажи и взгляды столетней давности, тела и души тех русских, такие полные и такие реальные.
Я подумал: тело — это наследственность, душа — тоже.
Мы естественно перешли к русской литературе. Узнав, что я профессор литературы, профессор Бородкин сразу оживился — он, очевидно, тоже был любителем литературы.
Его любимый писатель — Тургенев. Он с воодушевлением назвал «Отцы и дети», «Записки охотника» и другие произведения. Я сказал ему, что больше всего люблю «Преступление и наказание» и «Братьев Карамазовых» Достоевского, а он особенно любил «Идиота».
В поездке по России я как раз взял с собой два тома «Братьев Карамазовых». Я сказал, что даже переписал кистью одну фразу оттуда: «Красота — это страшная и ужасная вещь. Тут дьявол с Богом борется, а поле битвы — сердца людей». Я нашёл в WeChat фотографию и показал ему переписанную фразу. Казалось, его заинтересовали и китайские иероглифы; он смотрел некоторое время и сказал, что Китай во многих отношениях глубок.
Я сказал, что русские писатели часто описывают спор и борьбу в душе человека — это важнейшее качество писателя и самая величественная, потрясающая сторона романа. Я даже продекламировал строку Цветаевой: «Я одна / с моей большой любовью / К собственной моей душе.» Профессор Бородкин сказал, что это и есть тайный «мир» русского человека; того, у кого есть этот тайный «мир», никакая сила не сможет разрушить.
Увидев моё благоговейное выражение, он сразу добавил, что у вас, китайцев, тоже есть этот «мир» — он есть у Тан Сэна из «Путешествия на Запад». Тан Сэн слабее всех, но его воля к получению сутр на Западе самая твёрдая, потому что у него есть вера. Сунь Укун искусен в бою, но часто уходит, обидевшись; Чжу Бацзе то и дело грозится разделить багаж; Ша Сэн — человек без собственного мнения. Но даже если все ученики уйдут, Тан Сэн один, не страшась опасностей, идёт на Запад — это поразительно. Тан Сэн — человек со своим тайным «миром».
Я был поражён его пониманием «Путешествия на Запад» и сказал ему, что у Сунь Укуна тоже есть свой тайный «мир». В двадцать четвёртой главе «Путешествия на Запад», когда Тан Сэн приходит к прекрасному пейзажу и радуется в душе, думая, что до храма Лэйинь уже недалеко, Сунь Укун говорит ему, что до храма Лэйинь ещё сто тысяч восемь тысяч ли; ты от юности до старости, от старости снова к юности, тысячу раз старым и малым не дойдёшь, но «если ты видишь свою природу и устремлён искренне, то в каждом мгновении, когда оборачиваешься, и есть гора Линшань». Эти слова и есть тайный «мир» Сунь Укуна, он постиг его глубже, чем Тан Сэн.
Профессор Бородкин, кажется, не совсем понял, но на него глубоко произвёл впечатление эпизод в конце романа, где сушат священные свитки. В романе написано, что камень порвал края свитков, и Тан Сэн досадовал, а Сунь Укун сказал, что небо и земля изначально неполны, и то, что свитки порвались, как раз соответствует тайне «неполноты». Профессор Бородкин сказал, что это слишком глубокое понимание, он часто цитирует эту мысль на занятиях, потому что, изучая историю, знает, что «неполнота» — тоже неотъемлемая часть истории.
Разговор дошёл до этого места, возможно, стал немного тяжёлым, и мы остановились.
Я спросил его, будете ли вы пить после свадьбы. Он сказал, что сегодня не пьёт, пьют только на специальном свадебном банкете. Пьют красное вино, а не водку? Профессор Бородкин покачал головой: водки выпьют слишком много, боятся, что кто-нибудь напьётся и устроит беспорядки. Впрочем, во время чемпионата мира правительство отменило сухой закон, можно пить и праздновать.
Ещё немного, и Россия покроется снегом, подуют холодные ветры — тогда тоже придётся пить. Только водка может противостоять холоду. Он ещё таинственно сказал мне: «В водке скрыта русская душа». В его разговорах всегда звучало слово «душа».
Его любовь к алкоголю была написана на лице. Я сказал, что водка слишком крепкая, китайский байцзю по градусам выше водки, но при этом более мягкий и округлый. Он сказал, что тоже пил китайское вино, вкус другой, и громко повторил: другой.
Я вдруг вспомнил, что в сумке у меня есть маленькая бутылочка вина, ёмкостью в два ляна. Накануне вечером на банкете в Москве её подарила китайская винодельческая компания. Говорили, что это работа дизайнера всемирно известных художественных ужинов Шарля Кэзена, который соединил западную кухню с китайским вином, особенно с творческим применением китайских элементов, что поразило всех русских на месте. Тогда, увидев её изящную упаковку, я на всякий случай сунул её в сумку.
Я подарил ему эту маленькую бутылочку. Он долго её рассматривал, будто что-то искал. Я взял её обратно, отвинтил крышку и сказал, что это хорошее китайское вино, предложил ему отпить. Он показал на церковь впереди и сказал, что Бог не любит, когда он пьёт. Затем громко рассмеялся. Он понюхал открытое вино, несколько раз повторил, что очень ароматно, осторожно завинтил крышку и положил в свою сумку. Потом посмотрел на часы, сказал, что свадьба скоро начнётся, попрощался со мной и пошёл к церкви.
Тут я осознал, что мелодичный звон колоколов уже давно звучал.
После этого каждый раз, получая письмо от профессора Бородкина, я всегда вспоминаю тот московский колокольный звон в тот день после обеда, ту задушевную беседу, тронувшую сердце.